Арагон говорит.

Но обитатели маленькой скромной квартирки в доме 18 на рю де ля Сурдьер предпочитают сейчас говорить и писать о другом — о сегодняшнем дне Франции, кипучем, ярком, полном борьбы и противоречий.

Квартира Арагона обставлена до крайности просто, поистине труд по-спартански — сосновый некрашеный, по чисто выскобленный стол, скрипучие стулья, небольшая конторка, заваленная рукописями. Единственное украшение — уникальные фотографии Маяковского, которого высоко чтят в этом доме...

Арагон говорит по-русски, он изучает наш язык. Ему не всегда траур задается найти нужное слово: тогда он запинается, щелкает пальцами, злится и вдруг весело смеется над своей беспомощностью,—«Черт побери, забыл!» —но в конце концов вспоминает подходящее выражение и с удовольствием, протяжно, нараспев произносит его, старательно соблюдая грамматические и синтаксические правила.

Мы долго-долго.

На ее страницах утверждалось, что Стаханов поставил рекорд ценою физического истощения, что он является агентом НКВД...
Стаханов пережил и звездный час, и годы забвения. Долгих десять лет о нем не было ни строчки. В то время газеты писали о стахановском движении, стахановских вахтах, но о самом человеке, давшем имя движению, молчали. Странно, не правда ли? Не отсюда ли берут свои истоки слухи и домыслы?..
Мы долго-долго беседовали с шестидесятилетним Тремером Гийу, его женой Феломеной и их взрослыми детьми — сыном Ивом и дочерью Розали. Они ведут свое хозяйство сообща на восьми гектарах. По бретонским масштабам такое хозяйство следует отнести к категории зажиточных, — большая часть семей довольствуется участками в три—пять гектаров.
Можно было бы написать целую книгу о том, как в трагические июльские дни 1940 года Эльза Триоле с застывшим от отчаяния, окаменевшим сердцем ушла, бросив все, из Парижа и искала Арагона на страшных, изрытых бомбами дорогах отступления 1940 года, протягивая встречным измятый листок, на котором была нарисована эмблема его полка; как она совершенно случайно нашла его, отходившего со своей разбитой частью, уставшего, изможденного, прошедшего ужас Дюнкерка, но не сломленного испытаниями; как они ушли в подполье, как установили связь с партией и как в течение долгих месяцев и лет участвовали в борьбе с оккупантами.

Похожий на дедка.

Нужно добиться, указывал он, чтобы рабочие и крестьяне каждый день учились Юрия Смирнова. Попав раненным в плен к врагу, солдат Смирнов проявил несгибаемую стойкость и свято выполнил свой долг перед Родиной. Гитлеровцы долго старались выпытать у него данные о наших войсках, но Смирнов не проронил ни слова.
В день отъезда я взял у лесника велосипед и съездил в «Новую силу» попрощаться со Степановичем и другими людьми, с которыми успел познакомиться. Дедок расчувствовался и достал из сундука завернутую в холстинку фотографию.
— Это тебе, — сказал дедок.
Я взглянул на снимок — и ахнул. Похожий на дедка юноша с лентой патронов через плечо стоял рядом с подтянутым человеком в кожаной тужурке. Снизу имелась надпись: «Красноармейцу 1-го Украинского повстанческого полка И. С. Хроменку от Щорса. Унеча. 29 сентября 1918 года».
— Не хотел было давать, — сказал дедок. — Только гляжу — человек ты правильный, возьми, в музее выставишь. Нехай все узнают, с кем Степанович знался!
На кордоне я неожиданно застал Маньку.

После всего, что случилось.

Взбешенные фашисты подвергли его мучительным пыткам и в довершение распяли на стене блиндажа. Мужественному сыну комсомола было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.
Он еще долго жаловался на свою недолю, но я не слушал его. «Какой непроходимый дурак, — рассуждал я сам с собой, — выдумал, будто красивое женское лицо — это прямой нос, аккуратный маленький ротик, правильный овал, строгая пропорция между всеми чертами... Боже мой, какая чепуха! Самые неожиданные, самые непривычные сочетания этих черт могут быть прекрасны, если они освещены изнутри мыслью, душевной теплотой и благородством...»
После всего, что случилось, мне не хотелось больше встречаться с Вивеей. Самое простое было собрать вещи и уехать, пока она не вернулась из города.
Лесник попытался задержать меня еще на несколько дней, чтобы познакомить с сыном, но я, сославшись на дела, отказался.
— Что ж, дело хозяйское, — обиделся лесник. Все же он помог мне сколотить из досок ящик
для собранных экспонатов и пообещал при первом же случае отправить его багажом.

В процессе.

Мне, немке по национальности, труженики области оказали большое доверие, второй раз избрав депутатом Верховного Совета СССР, коммунисты — делегатом съезда. Семья моя большая и многонациональная, муж — казах, в доме говорим на трех языках — русском, казахском, немецком. И таких семей у нас немало. Живем и трудимся мы на обновленной казахстанской земле дружно. Целину по зову партии осваивали представители всех братских республик и областей страны. Это ли не торжество ленинской национальной политики».
В процессе социалистического строительства образовалась новая общность людей — советский народ, народ исключительного трудолюбия, мужества, выносливости, душевной щедрости, одна лишь 20% трудоспособных жителей некоторых резерваций могут получить работу.

Фамилия.

Всю сознательную жизнь меня мучила тайна, висевшая над моей семьей со стороны бабушки. Дело в том, что прабабушка с прадедушкой носили фамилию Никитины, а все их дети были Федоровыми.
Эти непонятки давали мне бурную пищу для фантазии. Когда я была совсем маленькой, я была уверена, что родственники были подпольными принцами и скрывались от революции (То, что Никитины - немножко не королевская фамилия, меня в ту пору не смущало). Став постарше, я думала, что дело тут в интригующей любовной истории. В чем она заключалась - моя фантазия не говорила, но явно, что-то потрясающее.
Однако, когда я поделилась с мамой своими соображениями, она раскрыла мне семейную тайну, разочаровав меня до самой крайней степени. Оказывается, что когда старшенький ребенок четы Никитиных явился в первый раз в школу, у него там спросили не только имя, но и фамилию. Для ребеночка этот вопрос был так же непонятен, как если бы его спросили о законе Ньютона на китайском языке. Ну, не знал он, что у него, кроме имени, есть еще и фамилия. Дотошные учителя пытали его всеми доступными методами, пока, совершенно не очумев, отрок не выкрикнул: "Да Федоровы мы!" - имея в виду имя своего отца. Учителя обрадовались победе и записали его под фамилией Федоров.
Дальше все было просто: когда приходило время идти в школу остальным детям, их приводил туда старший брат Федоров. Естественно, их тут же записывали под этой фамилией. И так все повторялось из года в год, пока все семейство не обязали получить метрики. Процедура проходила тут же, в школе, и вот тогда-то прабабушка с прадедушкой и узнали, что все их чада дружно предали семейную фамилию.

Она сказала.

Как это говорил доктор Фюслер? «Кто одолеет льва? Кто одолеет великана? Это совершит тот, кто справится с самим собой». Он еще почему-то говорил это по-средневерхненемецки. Нет, мне этого не осилить...
Хильда повязала на голову зеленый платок. Платье, чулки, ботинки на ней все еще черные. Она сказала, что снимет траур после свадьбы. Как подумаю, сколько нам еще всего нужно... Надеюсь, что с матерью она подружится. Хильда ведь иной раз как заупрямится. Ну, да со мной такие штучки не пройдут; это я ей сразу дал понять. Впрочем, когда я прав, она уступает, а большего я и не требую. Но и мать тоже упряма при всей своей доброте. Хочет, чтобы ей всегда уступали, даже если она неправа. Вот и найдет коса на камень. А станут они браниться, нам ничего не получить от матери — ни простыни, ни щепотки соли, ни доброго слова...