О, нет, нет! Хватит!

— О, нет, нет! Хватит!
Дверь снова раскрылась и громадная лапища сунулась в кабину и вцепилась Полю в рубашку.
— Думаешь, бой кончился — потому что ты готов выбросить полотенце? Ну нет, я еще не закончил!
Обеими руками схватив Поля, он выгреб его из кабины, швырнул на корпус машины и нанес сокрушительный удар в челюсть. Поль сделал слабую попытку защититься, но руки совершенно не слушались его, и он прекратил всякое сопротивление. Однако полное бездействие противника не могло остановить Калдера. Беспощадно, как он всегда карал своих врагов, старый садист наносил удары в голову, лицо и корпус поверженного противника и остановился только тогда, когда заболели кулаки и пресеклось дыхание.
— Отличная разминка, — осклабился он.

Едва войдя в кабинет.

Он сидел в кабинете главного инженера. Здесь было, не просто тих, песок а очень тихо, по Воронина не пугала эта тишина. Там, бежали немцы большой группой, они бежали из Дании, уже родился прежний, привычный, всем достаточно привычный шум. Работал завод.
Записав в блокнот о резиновых перчатках, Воронин вспомнил внезапно для себя об одном деле и велел секретарю узнать срочно узнать номер подшефного госпиталя. Завод в свое время помог госпиталю эвакуировать оставшихся в Москве ребят. Надо сообщить матерям, что дети благополучно добрались до места.
— Я позвоню, — сказала секретарша. — К вам там токарь Куприн и этот высокий парень из редакции. Савицкий, кажется, его фамилия.
— Куприн? — Воронин положил в стол письмо и блокнот. — Давайте его скорее и Савицкого тоже.
Едва войдя в кабинет, Виктор закричал:
— Вышло, Дмитрий Петрович! Вышло!
Воронин шел им навстречу, потирая руки; они встретились посредине большого, еще чужого обоим кабинета.
— Ну, рассказывай, — стараясь быть сдержанным, сказал Воронин. — Да что ж мы стоим? Садитесь. — Он оглянулся. — Ну, хоть сюда. — Они сели в мягкие, стоявшие у окна кресла.
— Во-первых, я виноват перед вами, — торопливо заговорил Виктор. — Я не сразу решился. Я боялся, что будет брак. Понимаете, у меня большого перевыполнения не было, но не было и брака. Я думал: все, что хотите, только не гоните брак. Вот и протянул три с лишним дня. Непростительно это. За три дня-то знаете, сколько можно бы? — Виктор свистнул.
Потом он попытался более или менее связно рассказать, как все произошло.
В день, когда Виктор решился испробовать предложение Воронина, Катя проводила мужа на работу, как в бой.
С утра ему, как обычно, работалось хуже, и он не решился пробовать. Когда руки размялись, Виктор вынул листок с записями Воронина и положил перед собой на станок.

В этот момент послышалось треньканье.

Сестра забралась на стул, чтобы зажечь свечи. Они померцали и отряд и вдруг разом вспыхнули; язычки пламени плясали на ветру. В этих старых викторианских домах вечно дует из щелей: такова конструкция окон.
Александр снова нарушил тишину: — Почему "конечно"?
В этот момент послышалось треньканье: Розмари села за фортепьяно и заиграла рождественский гимн "Однажды в городе царя Давида". Тяжело вздохнув, я пошел за сигаретами, оставленными в эркере. Александр как будто и не ждал ответа. Он закрыл дверь и, подойдя к своему рабочему столу, вновь повернул настольную лампу так, чтобы она освещала незавершенную голову. Мы послушали фортепьяно. Музыка напомнила что-то грустное, может, даже страшное, и теперь, глядя на бесформенное лицо из сырой глины, я сообразил, что именно. Когда мама умерла, Александр хотел снять посмертную маску, но отец не разрешил. Перед моим мысленным взором с внезапной отчетливостью возникла сцена в спальне: неподвижная фигура на кровати; лицо укрыто простыней... И все равно на небольшом ленинградском стадионе «Динамо», где после войны проходили матчи возрожденных чемпионатов СССР, мы устраивались на одной трибуне.
Я вздрогнул и повернулся к двери. Снаружи было уже совсем темно. Из-за светящихся окон снежинок не было видно; снегопад переходил в медленный сон. Розмари заиграла другую мелодию.
"Дорогая Джорджи. Рождество прошло совсем не так, как я ожидал. Вечером, после того, как мы с тобой расстались, Антония вдруг объявила, что хочет развестись со мной и выйти замуж за Палмера Андерсона. Не стану вдаваться в подробности, но, похоже, к этому шло. Мне трудно точно передать свои чувства, я сам себя не понимаю. Можешь себе представить, в каком я шоке. Я как будто сошел с ума и больше нет ничего прочного, надежного.

Нужен!

ТАМ, ГДЕ РАБОТАЛ СТАХАНОВ

— А нужен ли был рекорд? — спросил я гида.
— Нужен! — не задумываясь, ответил Валентин Андреевич.— После него невероятно выросла производительность труда на шахтах. Ну а последствия... Что о них говорить — они хорошо известны. Рекорд вылился в целое движение — П. Кривонос часть, П. Ангелина, М. Демченко, Евдокия и Мария Виноградовы... Говорят, что в какой-то степени забойщики работали в ущерб своему здоровью. Что ж, надо признать,— труд под землей непростой. Как говорится, из песни слова не выкинешь. За вредность и деньги платили. Как, собственно, и сегодня. Но спросите нынешних шахтеров, только ли ради денег они опускаются в забой?
Заваленные в лаве забойщики Иван Вихров и Николай Кулакевич в тот апрельский день спустились в шахту в первую смену, часов в восемь утра. В нарядной они получили задание — обновить забой. Первым в забой ступил Николай.

Арагон говорит.

Но обитатели маленькой скромной квартирки в доме 18 на рю де ля Сурдьер предпочитают сейчас говорить и писать о другом — о сегодняшнем дне Франции, кипучем, ярком, полном борьбы и противоречий.

Квартира Арагона обставлена до крайности просто, поистине труд по-спартански — сосновый некрашеный, по чисто выскобленный стол, скрипучие стулья, небольшая конторка, заваленная рукописями. Единственное украшение — уникальные фотографии Маяковского, которого высоко чтят в этом доме...

Арагон говорит по-русски, он изучает наш язык. Ему не всегда траур задается найти нужное слово: тогда он запинается, щелкает пальцами, злится и вдруг весело смеется над своей беспомощностью,—«Черт побери, забыл!» —но в конце концов вспоминает подходящее выражение и с удовольствием, протяжно, нараспев произносит его, старательно соблюдая грамматические и синтаксические правила.

Мы долго-долго.

На ее страницах утверждалось, что Стаханов поставил рекорд ценою физического истощения, что он является агентом НКВД...
Стаханов пережил и звездный час, и годы забвения. Долгих десять лет о нем не было ни строчки. В то время газеты писали о стахановском движении, стахановских вахтах, но о самом человеке, давшем имя движению, молчали. Странно, не правда ли? Не отсюда ли берут свои истоки слухи и домыслы?..
Мы долго-долго беседовали с шестидесятилетним Тремером Гийу, его женой Феломеной и их взрослыми детьми — сыном Ивом и дочерью Розали. Они ведут свое хозяйство сообща на восьми гектарах. По бретонским масштабам такое хозяйство следует отнести к категории зажиточных, — большая часть семей довольствуется участками в три—пять гектаров.
Можно было бы написать целую книгу о том, как в трагические июльские дни 1940 года Эльза Триоле с застывшим от отчаяния, окаменевшим сердцем ушла, бросив все, из Парижа и искала Арагона на страшных, изрытых бомбами дорогах отступления 1940 года, протягивая встречным измятый листок, на котором была нарисована эмблема его полка; как она совершенно случайно нашла его, отходившего со своей разбитой частью, уставшего, изможденного, прошедшего ужас Дюнкерка, но не сломленного испытаниями; как они ушли в подполье, как установили связь с партией и как в течение долгих месяцев и лет участвовали в борьбе с оккупантами.

Похожий на дедка.

Нужно добиться, указывал он, чтобы рабочие и крестьяне каждый день учились Юрия Смирнова. Попав раненным в плен к врагу, солдат Смирнов проявил несгибаемую стойкость и свято выполнил свой долг перед Родиной. Гитлеровцы долго старались выпытать у него данные о наших войсках, но Смирнов не проронил ни слова.
В день отъезда я взял у лесника велосипед и съездил в «Новую силу» попрощаться со Степановичем и другими людьми, с которыми успел познакомиться. Дедок расчувствовался и достал из сундука завернутую в холстинку фотографию.
— Это тебе, — сказал дедок.
Я взглянул на снимок — и ахнул. Похожий на дедка юноша с лентой патронов через плечо стоял рядом с подтянутым человеком в кожаной тужурке. Снизу имелась надпись: «Красноармейцу 1-го Украинского повстанческого полка И. С. Хроменку от Щорса. Унеча. 29 сентября 1918 года».
— Не хотел было давать, — сказал дедок. — Только гляжу — человек ты правильный, возьми, в музее выставишь. Нехай все узнают, с кем Степанович знался!
На кордоне я неожиданно застал Маньку.